Эпилог

 

«Доброжелатель» скользил вдоль берега, едва проступавшего из утреннего тумана. В каюте стояла тишина. Такая бывает после шторма или после бойни, когда корабль ещё держится на воде, а люди в нём словно выжаты до предела.

На столе лежала карта: края затёрты, пятна воска и грязи, углы прижаты. Над ней работали руки моряка — израненные, в мелких порезах и трещинах, с заусенцами и тёмными следами пороха, которые не отмываются до конца. На костяшках и под ногтями — засохшая кровь.

Циркуль отмерял расстояние, ставил короткие отметки. Ладонь сдвигала линейку, выравнивала угол, и остриё снова шло по бумаге уверенно, без суеты.

Дверь открылась тихо, почти без звука. Джоанна задержалась на пороге, словно боялась сделать шаг и нарушить этот странный покой. Она была бледной, с потрескавшимися губами и пустым взглядом человека, который слишком долго жил на грани и так и не успел вернуться обратно.

Он не обернулся. Только чуть сильнее прижал пальцами карту.

— Устала, Джоанна? — сказал он спокойно и ровно, будто спрашивал о погоде.

От его голоса у неё дёрнулся подбородок. Она хотела ответить сразу, но слова застряли в горле.

— Я… — начала она и осеклась.

Он провёл циркулем по карте, поставил точку и только потом продолжил, всё так же не поворачиваясь:

— Скоро мы будем в Баттауне. Там наши с тобой пути разойдутся.

Слова прозвучали слишком просто. Так просто, что она не сразу их приняла. После всего, что произошло, в голове не находилось места для такой обыденной фразы. Она шагнула вперёд. Доска под ногой скрипнула, разрезав тишину.

— Разойдутся? — повторила она тихо, будто проверяя, не шутка ли это.

Её пальцы непроизвольно сжались. Внутри поднялась тревога. Ей стало страшно так, как не было страшно в бою. Она смотрела на его спину, на широкие плечи, на неподвижность и непоколебимость, и понимала: он не поворачивается не потому, что не хочет её видеть, а потому, что не хочет выдать своих чувств.

Джоанна сглотнула и заставила себя произнести самое страшное:

— Мне обязательно уходить?

Он замер. На миг даже циркуль застыл над картой. Пауза была короткой, но в неё успело уместиться слишком многое: усталость, боль и что-то ещё, что он держал внутри слишком долго. Потом он положил инструмент на стол. Медленно. Так, будто любое резкое движение могло разрушить его самообладание.

И только тогда он повернулся.

Джоанна увидела лицо капитана Хартголда. Он выглядел иначе: старше, жёстче, выжженнее. На скуле темнел свежий синяк, на щеке тянулась тонкая полоса засохшей крови. Глаза были уставшими, почти безразличными, но в них не было злобы. Он посмотрел на неё прямо. Не мягко. Так смотрят перед тем, как обрезать верёвку.

— Да, — сказал он. — Обязательно.

Джоанна выдохнула.

— Почему? — спросила она и сама услышала, как тонко и жалко это прозвучало, словно говорил кто-то маленький внутри неё.

Генри не отвёл взгляд.

— Потому что это не то, что тебе нужно.

Она хотела ответить резко. Хотела спросить: «А ты знаешь, что мне нужно?» Но язык не повернулся. Он продолжил, и голос его оставался ровным:

— Во время боя я даже не побежал спасать тебя.

Эти слова ударили как пощёчина.

— Ты понимаешь, какие у меня приоритеты, Джоанна? — сказал он спокойно, без оправданий. — Я шёл за головой Джона Хитча. Я выбирал то, что считал нужным. И выбирал не тебя.

Она стояла, будто пригвождённая к месту. В голове поднялся рой мыслей. Она вспомнила, как искала его взглядом, как держалась на одной надежде, как цеплялась за уверенность, что он придёт. А он сейчас стоял перед ней и цинично ломал эту иллюзию до основания.

Генри смотрел на неё так, будто ждал, что она сорвётся, закричит, ударит его, сделает что угодно, лишь бы облегчить ему задачу. Но Джоанна не смогла. Она лишь медленно опустила взгляд и почувствовала, как в горле закипает что-то горячее. Это были не слёзы, скорее злость на саму себя. За то, что ей вообще больно.

— Я думала… — начала она и умолкла.

Генри не стал спрашивать, что именно. Он и так знал.

Она стояла в тишине, борясь с мыслями, от которых хотелось спрятаться. Она не хотела уходить. Она осознала, что боится свободы не меньше, чем плена; что пережила слишком многое и теперь не знает, как жить без человека, который сам по себе был угрозой. И от этого становилось ещё хуже.

Джоанна подняла взгляд. Она пыталась найти в его лице хоть что-то: сомнение, жалость, слабость, хотя бы один знак, что он не железный. Но там была только усталость человека, который давно всё решил. Молчание легло между ними тяжёлым грузом.

Генри усмехнулся коротко, без радости.

— Буду честен с тобой, — сказал он. — Я не собираюсь меняться, Джоанна. Не ради тебя. Не ради кого бы то ни было. Я не буду верным мужем, не буду добрым отцом и не собираюсь притворяться, что мне это нужно. Мы не уплывём с тобой в закат и не будем жить долго и счастливо.

Он сделал шаг к столу и положил ладонь на карту.

— Отказавшись от амнистии, я подписал себе смертный приговор.

Он сказал это так легко, будто сообщал время прилива.

— Меня будут искать. И рано или поздно найдут. Я не знаю, сколько ещё протяну в Карибском море: год, два, может, меньше. — Он снова посмотрел на неё. — И если ты останешься, ты пойдёшь за мной туда же. На виселицу.

— Но как же так?.. — вырвалось у неё.

— Ты забываешь, кто я, Джоанна, — его голос прозвучал устало и горько. — Мы пережили многое, но ты позволяешь сердцу затмить память.

Перед её внутренним взором вспышкой мелькнули образы прошлого: кровь на палубе, пепел сожжённых домов, мёртвые глаза. Жестокий мир, частью которого он был всегда. Она отшатнулась, будто обожглась, и руки бессильно повисли вдоль тела.

— Ты прав, — прошептала она глухо. — Я забыла.

Тишина в каюте стала гнетущей, почти осязаемой. Развернувшись, Джоанна потянулась к двери, смирившись с неизбежностью и ледяной пустотой внутри. Генри выдохнул, словно сбрасывая последний груз, и шагнул назад, к своему столу, к картам, к своей одинокой судьбе.

— И забери с собой проклятого попугая, — добавил он вдруг. — Он загадил мне всю каюту и орёт по утрам так, что я не знаю, насколько ещё хватит моего терпения, чтобы не свернуть ему шею.

Она не ответила. Только кивнула и взяла клетку. Попугай встряхнулся и неожиданно выкрикнул, звонко и нахально:

— Золотце моё, иди, поцелую!

Джоанна невольно улыбнулась сквозь ком в горле. На секунду ей показалось, что эти слова всё-таки были сказаны ей. Хоть и клювом.

Генри не поднял головы. Но уголок рта едва заметно дёрнулся и тут же исчез, будто это была не улыбка, а ошибка.

На палубе туман уже расползался, и впереди показались первые дома Баттауна. Корабль лёг тише, словно и он устал. Матросы работали молча, без привычных выкриков: сбрасывали ход, готовили тросы, переглядывались коротко и сухо. Пристань приближалась медленно, как приговор.

Сходни опустили мягко, без грохота.

Клод сошёл первым. Он держал Эмиля на руках крепко и бережно, так держат того, кого больше не собираются отпускать. Мальчик прижимался к нему молча, доверчиво, и смотрел назад. Клод не оглянулся ни разу: ни на корабль, ни на капитана, ни на неё.

Джоанна смотрела им вслед и понимала: это конец. Между Клодом и Генри больше не существовало ничего, что можно было бы проговорить. Всё важное уже было сказано. Всё, что должно было случиться, случилось. Она не почувствовала боли, только странное ощущение, будто ещё одна дверь тихо закрылась.

Джоанна отпустила их легко. С надеждой. Глядя им в спины, она подумала, что, возможно, этот загадочный француз и его сын всё-таки найдут свой покой. И, может быть, будут счастливы.

Мартин стоял у борта и ждал, не зная, куда деть руки. Он смотрел на Джоанну снизу вверх, смущённо и напряжённо, будто боялся сказать что-то не то и всё испортить.

— Я не пойду, — сказал он наконец. — Мне некуда.

Он помолчал, сглотнул и добавил уже тише:

— Я обещал на тебе жениться. Я хотел… — Он запнулся. — Но потом. Когда вырасту.

Он говорил это всерьёз. Так, как говорят только дети, считающие своё слово незыблемым. Джоанна улыбнулась. Она видела, как ему страшно и как он держится из последних сил, будто это обещание всё ещё удерживает его на плаву.

— Не спеши взрослеть, Мартин. Это довольно больно.

Он выдохнул, словно получил долгожданное разрешение, кивнул и остался.

Джоанна поставила клетку на планширь. Пальцы дрожали. Она открыла дверцу.

Джек выпорхнул, неуклюже взмахнул крыльями и с криком устремился в глубь города. Джоанна смотрела ему вслед, и на её губах дрогнула улыбка. Все это время он мог летать. Теперь он был свободен. И это дало ей сил ступить на сходни.

Она обернулась перед уходом. В ней ещё держалась наивная надежда увидеть, что он всё-таки смотрит на неё. Не зовёт, а просто провожает взглядом. На палубе за его спиной Томас Рэнни с перевязанной головой вполголоса отдавал приказы. А капитан Хартголд стоял у борта и смотрел на море, туда, где туман съедал линию горизонта. Он не искал её взгляда. Не поворачивался.

Тогда Джоанна отвернулась и резко выдохнула, громко, до дрожи, будто вместе с воздухом отпуская с плеч тяжесть и последнюю надежду.

Берег встретил её знакомыми очертаниями: узкие улочки, стены домов, запах хлеба из пекарни, звон колокола над площадью. Всё это вдруг ожило, всплыло из глубин памяти. Она шла медленно, боясь поверить в реальность, и каждый шаг отдавался дрожью в коленях.

И Джоанна вдруг побежала. Сначала почти спотыкаясь, а потом всё увереннее, будто ноги наконец вспомнили свой собственный ритм, не зависящий от качки палубы. Она помчалась сквозь гомон порта, по широкой родной улице, мимо знакомых домов и людей.

Она улыбалась сквозь слёзы.

Она бежала домой.