37 Груз ответственности

​

 

Нью-Провиденс встретил капитана Хартголда показным равнодушием старого врага, будто узнал и отвернулся. Туман стелился по крышам и вывескам, окутывая город вязкой тишиной. Воздух был густой, солёный, затхлый, как в трюме. Всё казалось знакомым, но теперь стало чужим.

Эпоха пиратского могущества в Карибском море доживала последние дни. По острову ползли слухи: Корона сулила амнистию тем, кто сдастся. Для многих это было спасением, но не для капитана Хартголда.

Он вернулся заплатить долг Джону Хитчу. Однако в гавани не было «Грозного» а это значило, что капитан Хитч больше его не ждал.

Генри брёл вглубь города. Сапоги гулко отдавались в пустом переулке. Прохожие прятались под навесами и смотрели исподтишка, опасаясь быть замеченными. Он шёл туда, где когда-то находил утешение. Старый бордель стоял на месте — облезлый, потемневший, без тепла и жизни. Дверь была распахнута. Из темноты тянуло ледяным сквозняком.

У стены стояла девушка в потёртом платке. Слишком молодая для этого места, но уже сломанная этим жестоким городом. Она затягивалась трубкой быстро, нервно, с дрожью в пальцах. Увидев Хартголда, вжалась в стену, словно хотела исчезнуть.

— Где Молли? — голос Генри был глух и ровен, без тени чувства.

— Болеет. Руку ей сломали, — хмуро ответила она, почти без эмоций, будто говорила о чём-то повседневном.

У Генри дёрнулась скула. Он не двинулся, но что-то в нём мгновенно натянулось, как канат перед разрывом.

— Джон Хитч приходил, — добавила она торопливо. — С рыжим мальчишкой. Всё вертелся вокруг него, потом ушёл с ним.

— Карл, — выдохнул он.

Она протянула ладонь по привычке. Он положил монету медленно, будто рука отяжелела. Где-то под рёбрами что-то дрогнуло, почернело и застыло. Он тяжело выдохнул и ушёл.

 

Пристройка у залива стояла на тонких сваях, вросших в мокрый песок. Казалось, ещё один прилив и её смоет в море. Стены почернели от сырости, крыша провисла под тяжестью лет.

Генри толкнул дверь и ржавые петли застонали. В нос ударил запах дешёвых снадобий, сырой воды и болезни. На койке лежала Молли. Лицо осунулось, кожа посерела, под глазами лежали тяжелые, выцветшие синяки те, что не уходят неделями. Губы пересохли и потрескались, будто прожгло солью. Когда-то она смеялась звонко, живо, а теперь только тихо дышала, будто каждый вдох давался ей с болью. Тонкие руки покоились поверх одеяла: одна — туго перетянута бинтом, на другой проступал давний след чужих грубых пальцев, синяк, сошедший с синевы до желтизны, но не успевший исчезнуть.

Она выглядела обездоленной, выжатой, как будто болезнь и чужая жестокость медленно высасывали из неё жизнь, день за днём.

Генри подошёл ближе и сел на шаткий табурет, уперев локти в колени. Тишина осела на плечи.

— Это моя вина, — тихо выдавил он.

Молли открыла глаза. В них вспыхнул злой, слабый огонь.
— Конечно твоя. Почему он выбрал именно меня? Я ничего не сделала, но платить пришлось мне…

Генри опустил взгляд. Голос был глухим, усталым:
— Потому что ты мне дорога. И он это знал.

Её губы дрогнули в усмешке.
— Не смей… Не смей говорить, что я тебе дорога. Дорога я была только в те дни, когда ты приходил. Во все остальные — нет!

Она перевела дыхание. Сил почти не осталось, но голос звучал твёрдо:

— Знаешь, что самое мерзкое? — тихо сказала она. — Я сама выбрала этот путь. Но не потому, что хотела. Потому что все остальные были закрыты. Я думала: продам тело, но хоть что-то останется моим. Хотя бы право думать и решать за себя. Но каждый, кто приходил, брал не только мое тело. Вы вырывали из меня по кусочку света, пока не осталась одна тень. Мне казалось, что я сильная и что это я использую вас, а не вы меня. А теперь мне стало ясно, что я всего лишь товар, который притворялся женщиной.

Молли перевела дыхание. Голос дрожал, но в нём не было слёз, а только горечь, обожжённая правдой.

— Все думают, что это я падшая. Но первыми падать начали вы, когда решили, что у женщины есть цена. Грязь не во мне. Она в тех, кто покупает мое тело и думает что может творить со мной любую мерзость.

Она опустила глаза. Пальцы дрожали на простыне.

— Мне больше нечего сказать. У меня больше ничего не осталось. Как будто внутри всё выжгли. Может, в этом и есть свобода, когда тебе уже нечего терять…

Он слушал. С каждой её фразой внутри что-то отступало и ломалось. Он привык видеть в ней удобную женщину: слабую, понятную, нуждающуюся в нём. Но теперь видел человека, изломанного судьбой. Он хотел было возразить, оправдаться, хоть словом удержать собственную правоту, но язык не повернулся. Истина уже стояла перед ним: он пришёл не для того чтобы ее утешить, он пришёл чтобы утешить себя. Эта мысль ударила по ребрам, будто сапогом. Горло сжало. Стыд стал тяжёлым. Генри отвёл взгляд, не выдержав её глаз.

Он молчал. Потом достал кошель и тихо положил его на стол. Молли взглянула в его сторону, и лицо исказилось. Она знала, что деньги нужны, и это было самым унизительным.
— Поздно, Генри, — сказала она едва слышно. — Слишком поздно... У меня больше нет для тебя тепла.

Она отвернулась к стене.
— Уходи.

Генри поднялся, но задержался на мгновение, опершись ладонью о стол. Голос прозвучал хрипло, почти шёпотом:
— Я никогда не считал тебя товаром, Молли, — сказал он хрипло. — Никогда.

Он ушёл. Дверь за спиной закрылась глухо, будто отрезала часть его жизни. Он пришёл вернуть долг, а унёс ещё один. Без прощения и  без пути назад.

 

Капитан Хартголд больше не мог оставаться на берегу. Всё вокруг давило: остров, некогда бывший приютом, превратился в западню. Здесь нечего было ждать — ни прощения, ни пощады. Он уехал поспешно, как беглец, с виной, что гложет изнутри, виной, которую не выговорить словами.

Имя Карл отозвалось в голове, как заноза, застрявшая в плоти. Молодой, до боли обиженный, он больше не казался мелочью. Теперь за его спиной стоял Джон Хитч, чья тень давила тяжело и неотвратимо, и он уже шёл по их следу.

С вороньего гнезда заметили дым, когда до берега оставалось всего несколько миль. Сначала бледная поволока на горизонте, будто утренний туман. Потом — густой чёрно-серый столб, рвущийся в небо. Он не просто поднимался, он жил, извивался и рвался изнутри, словно сама земля изрыгала ярость.

Генри поднял подзорную трубу. Там, где стояла деревня, зияла тёмная рана: скелеты домов, рёбра стропил торчали из земли. Люди метались в дыму, бледные и беспомощные, как тени, не понимая, куда бежать.

Он ступил на берег, и запах ударил в лицо. Сладковатый дух горелого мяса, едкая копоть, металлический привкус на языке. Воздух дрожал от глухого стона, будто сама земля помнила боль. Там, где раньше звенел смех и пахло ромом, теперь лежала тишина. Гавань была мертва, не просто пуста, а выжжена дотла, словно кто-то стёр память о живших здесь людях.

Из зарослей у края пляжа, со стороны деревни, вылетел Мартин, чёрный от сажи. Глаза горели безумием, лицо было измазано копотью и кровью. Он спотыкался об обугленные обломки и мчался к капитану по песку, дыша так тяжело, будто сам дым резал ему грудь.

— Капитан! — он вцепился в рукав Генри, пальцы дрожали и скользили по ткани. — Вы… вы вернулись! Он только что ушёл! Это был Джон Хитч. Они забрали её!

Генри схватил мальчишку за плечи и резко подтянул к себе.

— Кого? — спросил он.

— Джоанну, — выдохнул Мартин. Слёзы, смешавшись с сажей, оставляли на лице грязные дорожки. — Мы с ней нашли арсенал и пушку. Джоанна была как фурия, пробила им днище, перебила, наверное, больше дюжины. Она им такое устроила!

— Наша Джоанна? — уточнил Генри, будто проверяя реальность.

— Да, — кивнул Мартин. — «Грозный» не мог уйти, был пришвартован, как пойманная посудина. Мы задержали его, капитан. И ещё… с ним был Ройс Джоус! Это он привёл Джона Хитча на остров!

Генри стиснул зубы от гнева.

— Надо было убить его ещё тогда, — сказал он злобно.

Его лицо оставалось каменной маской, но под ней бурлил вулкан. Он ясно видел Джоанну: её ярость, отчаяние, страх и ту самую решимость, что из маленькой напуганной девчонки сделала грозу морей. И теперь эта гроза была одна среди опасных головорезов, без него. Мысль обрушилась тяжёлой волной, сердце болезненно кольнуло.

— Он ушёл на рассвете, — выговорил Мартин, задыхаясь.

Мальчишка сжал рукоять ножа, тело натянулось, готовое к бою.

— Я иду с вами. Я буду сражаться с вами, капитан! Я здесь не останусь! — выпалил он.

Генри кивнул медленно. Взгляд скользнул по уцелевшим, по испуганным теням, выглядывающим из-за пепелищ, по людям, в ком всё ещё теплилась слабая искра надежды.

— Где Иайнола и Эмиль? — настороженно спросил он у юнги.

Мартин запнулся, будто слова застряли у него в горле.

— Они… они живы, капитан, — сказал он наконец.

Он смолк, сжал губы, взгляд метнулся в сторону. Мальчишка перемялся с ноги на ногу, будто искал, куда деть руки. Потом опустил голову, плечи слегка поникли.

— Но ваш дом… — произнёс он едва слышно. — Сэр, ваш дом сгорел дотла. Мне… мне жаль.

Генри не сразу ответил. Взгляд померк, стал тяжёлым и пустым, словно что-то внутри обрушилось. Он лишь выдохнул, почти беззвучно, и челюсть едва заметно напряглась.

— Понятно, — сказал он тихо.

Капитан уже собирался что-то сказать, но из толпы уцелевших рванул женский крик. Сквозь дым бежала Иайнола в разорванной юбке, с копотью на фартуке, прижимая к груди маленького мальчика. Эмиль цеплялся за неё, рыдал, и в его плаче слышались страх и усталость.

Она споткнулась у ног Генри. Он шагнул ей навстречу и подхватил обоих, обнял Иайнолу и прижал к себе ребёнка. Эмиль, мокрый от слёз, вцепился ему в воротник. Генри молча провёл ладонью по голове мальчика тяжёлой, шершавой рукой моряка.

— Тише, мой мальчик… я рядом, — прошептал он хрипло.

Эмиль всхлипнул, Иайнола зарыдала у него на груди, еле держась на ногах. Капитан сжал их ещё на мгновение, словно убеждаясь, что они живы, затем отстранился и окинул взглядом людей вокруг.

Тишину прорезал спокойный, рассудительный голос Клода Бертрана:

— Генри, — сказал он, — Хитч пришёл не за выкупом. Пленники — лишь предлог. Его цель — ты. Приведёт тебя в кандалах и получит милость короля: прощение, чин, имя.

Томас плюнул в пепел и буркнул:

— Да. Ему теперь кровь слаще золота.

Люди молча слушали. Никто не возражал, только опускали глаза и крепче сжимали кулаки. Генри почувствовал, как вина внутри перестаёт быть просто болью и становится холодным расчётом. Он провёл взглядом по уцелевшим, по теням, выглядывающим из-за пепелищ, по тем, в ком ещё теплилась надежда.

— Слушайте все! — голос прорезал тишину, как залп. — Кто считает, что ему нечего терять и жаждет мести, на борт! Мы не будем хоронить мёртвых. Не сейчас. Мы вернёмся за теми, кто ушёл, и заставим их платить!

Генри развернулся к кораблю и пошёл. Никакой спешки, никакого колебания. Вина в нём не исчезла, но стала топливом, горячим и хищным.

 

Море глухо вздыхало под килем. Низкое закатное солнце окрашивало воду у борта в густой багрянец, как расплавленный металл. «Доброжелатель» рвался вперёд не столько от ветра, сколько от нетерпения людей на борту.

Генри крепко держал штурвал, вцепившись в него пальцами. Его взгляд был прикован к горизонту, к тонкой линии, где ждал враг.

У бочки сидели Эрик и Мартин. Мальчишка точил нож, водя клинком по оселку ровно и упрямо. Шорох камня был однообразным, почти завораживающим. Казалось, Мартин точит не сталь, а собственную решимость: сжимал и разжимал кулаки, проверяя, способны ли они на убийство.

Эрик протянул руку. Мартин послушно вложил в неё нож. Эрик привычно проверил кромку большим пальцем, провёл клинком по камню ещё раз, легко, почти без нажима, и вернул нож владельцу.

— Знаешь, — сказал он, — я думал, за дам сражаются мужчины. Ну или хотя бы те, у кого щетина есть. А не молокососы.

Мартин вспыхнул.
— Мне почти тринадцать! — выдохнул он. — И я дал слово. А Джоанна — не просто дама. За ней стоит идти до конца.

Эрик горько хмыкнул, но смех в горле застрял.
— И ты веришь, что этим детским ножом отобьёшь её у Хитча?

— Я не такой сильный, как ты, — сказал Мартин. Голос дрожал не от страха, а от ярости. — И не такой хитрый. Но я буду рядом. Когда все отступят, я останусь. Иногда это важнее силы.

Эрик замолчал. Мысль, которую он весь день гнал от себя, всё равно вернулась.

— А ты понимаешь, — тихо сказал он, — что можем найти её уже мёртвой?

Мартин вскинул голову. В глазах горел фанатичный огонь.
— Нет. Не понимаю. Пока я иду — она жива.

Эрик посмотрел на него долгим взглядом. Уголок рта дрогнул тенью улыбки.
— Ладно, сэр рыцарь. Запомни одно: когда полезешь в драку, кричи громче. Даже у подонков кишки сворачиваются от чужого крика.

Мартин кивнул с такой серьёзностью, будто его и правда посвятили в рыцари, и убрал нож в ножны.
Эрик глянул на закат и проворчал себе под нос с досадой, но и с теплом:
— Ну и девчонка, чтоб её…